В.Лаврусь (v_lavrus) wrote,
В.Лаврусь
v_lavrus

ПРОЕКТ "БЕССМЕТНОЕ СЛОВО"

БАТЯ

«Один отец значит больше, чем сто учителей»
Джордж Герберт



Он родился в далеком голодном 1923 году, в Оренбуржье в деревне Петровка. В семье он был третий ребенок и старший сын. Семья была украинская, уходящая своими корнями в Черниговскую губернию. Мой прадед по Столыпинской реформе с сотнями тысяч таких же крестьян подался в Оренбургскую губернию за землей и свободой. Сколько их таких подалось и не доехало до Оренбурга, Тобольска, Тюмени? Не одна тысяча. Беда нашего государства не дураки, а чиновники, могущие любые здравые начинания превратить в абсурд с человеческими жертвами. Моим предкам повезло, они доехали и осели, образовав вместе с такими же горе-авантюристами украинскую диаспору на Уральской земле.
Двадцатые и тридцатые годы отец вспоминал мало, собственно было нечего вспоминать. Учиться было некогда, время было голодное, семья была большая, к войне уже было шестеро детей, и надо было чем-то их кормить. Дед Василий - колхозный конюх, был человеком взрывного характера, шебутной и при этом не особо хозяйственный. Хозяйство все держалось на бабушке Александре, женщине крутого нрава, работящей как пчела. Была в их семейной истории и бодяга с раскулачиванием, тогда «кулачили» всех у кого была хоть одна коровенка и полудохлая лошадь, весь беспредел кончился вмиг после известной статьи т. Сталина «Головокружение от успехов». Так что все, как у всех!
Собственно для меня история отца начинается с февраля 1942 года, когда его девятнадцатилетнего паренька призвали в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии и мобилизовали на фронт. На Калининский фронт. Знаменитые февральские бои под Вязьмой, когда город переходил из рук в руки то ли пять, а то ли шесть раз.
Их высадили из железнодорожного состава без винтовок и патронов, оружие - пистолеты были только у комсостава. Простая, как я сегодня понимаю, несогласованность. В другом месте, наверное, выгрузили винтовки и патроны, но не было ни одного бойца. Выгрузили необстрелянных мальчишек и сразу сунули в мясорубку. Время было такое. Дыр было много, надо было их затыкать. Сколько их выжило тогда в первом бою, вряд ли доподлинно кто-то знает. Мой отец чудом остался жив. Говорят, что кто пережил первый бой, тот имел шанс выжить и дальше. Мой отец выжил.
Вообще связанных воспоминаний о фронте отец мне не оставил. Только эпизодами. Фронт для него начался с кошмара, и этот кошмар продолжался еще три года.
Однажды, той же зимой 42-ого, с заданием протянуть связь (связистом был отец) от одной батареи до другой, он на лыжах ночью пробирался лесом вдоль линии фронта и заблудился. Что делать дальше он не имел не малейшего представления, и все шел и шел вдоль леса, падая в снег, когда в воздух с шипением взлетала очередная немецкая осветительная ракета, или начинала стрекотать «циркулярная пила Гитлера» - пулемет MG-42, и тихонько выл от страха, но продолжал идти и таки вышел к утру к соседней батарее. И его, хлюпающего соплями, перепуганного пацана, отпаивали спиртом и чаем взрослые бывалые мужики артиллеристы, а уже днем забросили полуторкой обратно на свою батарею.
А потом он попал в рукопашный бой и дрался, как дерется загнанная в угол крыса, как мог и всем чем мог, и перегрыз зубами горло своего противника, немецкого солдата. Зубами. Горло. После такого рассказа, мне было тогда лет 25, я перестал задавать какие бы то ни было вопросы про войну. Война! Она такая сволочь! Грязь, кровь, пот, кровь, грязь и еще раз кровь, кровь, кровь…
В 1988 году к нам в гости приехал однополчанин отца, его командир отделения, сержант (он так и остался сержантом) Кильметов. Пожилой татарин, в свои 65 все по-прежнему говорящий с акцентом, хотя всю жизнь проработал в сельской школе учителем русского языка. Он рассказал историю о том, как мой отец чудом остался жив, когда в очередной раз летом 1944 года тянули линию связи через подорванный железнодорожный мост. Связисты собирались спустить на связном проводе с моста одного из своих бойцов, перевезти его на лодке на другую сторону, а там поднять на мост на веревке. Выбор пал на самого субтильного, на моего отца, на ефрейтора Лавруся. И когда его уже поднимали на веревке, вниз сорвалась каменная глыба, и Кильметов будучи атеистом, а по крови татарином-мусульманином, перекрестился, считая, что Пашку убило. Но поглядев вниз, они обнаружили качающегося на веревке и матерящегося ефрейтора. Кстати или некстати, отец этой истории не помнил. Как выяснилось в тот вечер, отец много чего не помнил. Может быть потому, что так устроен человеческий мозг: забывать все ужасы и кошмары, а может быть, просто его так шваркнуло в декабре 1944-ого.
Это было наступление под Данцигом (Гданьск, Северная Польша) и отец вместе со своим подразделением шел в атаку, как вдруг под ногами у него рвануло так, что в этот раз Кильметов даже креститься не стал, потому что в этот раз было все понятно. Отца подкинуло метров на шесть и брякнуло о землю! Противопехотная мина. Подошвы на сапогах срезало, как бритвой, не задев при этом самих ног, и только испятнав их и выше осколками, а голову просто ушибло до полной контузии. Но не убило.
Очнулся он ночью от того, что кто-то его тащил. Все тело бесконечно болело, а голова просто разваливалась на части и отказывалась соображать. Кровь шла из носа и из ушей. Руками он пытался нащупать автомат, без оружия нельзя, это он усвоил в первые минуты своей войны, автомата не было, но зато он сквозь звон в ушах услышал женский голос: «Очнулся?». «Ангел-хранитель» из медсанбата тянул его на плащ-палатке, всего раздробленного, искалеченного и истекающего кровью. «Посмотри… Там посмотри... Там у меня…», - засуетился отец, и услышал: «Живой, значит. Значит, жить будешь. Цело там у тебя. Слышишь, цело! Еще на свадьбе погуляешь, и дети будут. Слышишь, будут! Вот только доползем до медсанбата...» Они доползли. Отец опять чудом уцелел. Вообще, он уцелел только ОДНИМ БОЛЬШИМ ЧУДОМ. Их 22-ого, 23-его и 24-ого года рождения осталось ровно два с половиной человека на сотню девчонок тех же лет. Например, моего родного дядю по маме старшего лейтенанта Виктора Ивановича Смолькова убило 9 апреля 1945 года под Веной. Они были друзьями с моим отцом.
Провалялся он в госпитале после той контузии до марта 45-ого, а в марте ему предложили поступить в военно-политическое училище. В партию он вступил еще летом 42-ого года. Рассудив, что война все равно скоро кончается, а пуля она - дура, отец решил согласиться. И уже в июле 1945 года с новенькими лейтенантскими погонами паровоз его мчал на Дальний Восток, в Советскую Гавань. Отмазался, называется, от фронта. Правда, в боевых действиях против японцев отец участия не принимал, Бог миловал. Служил он заместителем командира батареи по политической части в береговой артиллерии. Воинская часть только обустраивалась и все жили в землянках. И офицеры жили в землянках, и стреляли обнаглевших крыс из ТТ, и пилили ножовкой по металлу замерзший хлеб зимой. Такая была веселая жизнь. И было моему отцу 22 года.
А в июле 1948 году он пришел на побывку домой. Правда, это уже была не деревня Петровка (ее выселили перед испытанием первой атомной бомбы на Тоцком полигоне), а село Погромное, родное село моей мамы. Маме в ту пору шел 19-ый год, и дед Иван присматривал ей жениха. Мама была натура романтическая, она жила книжной жизнью, от суровой действительности ее защищала отцовская любовь: «Не трогай Любку! - говорил дед моей бабушке Анастасии, - Пусть учится!» И Любка училась. Только вот с естественными науками у нее не особо шло. Но школу она закончила, целую десятилетку, что по тем временам было само по себе большим достижением. И на этом она не остановилась и поступила в Оренбургский индустриальный техникум. Но денег в семье на то, чтобы она жила в городе, не было, а мотаться на поездах надо было, опять же из-за денег, «зайцем», и однажды это плохо кончилось, ее подруга, прячась от кондуктора между вагонами, слетела под колеса вагона. На том учеба и кончилась. А тут вернулся Павел Лаврусь. Друг Виктора. Старший лейтенант, на груди Красная Звезда, Слава и медали. Красавец и победитель. Дед Иван, а Смольковы с Лаврусями были соседями, сразу решил, что такого жениха упускать нельзя. Был первоначально вариант отдать за него старшую Шурку, но потом, раскинув мозгами, перерешал в пользу Любки. Тетя Шура потом долго выговаривала моей маме за это, ей по жизни с мужьями не везло, и она считала, что Люба нечестно увела моего отца. А как она увела? Ей отец сказал, выйдешь замуж за Павла, она и подчинилась. Так случилась моя семья.
После короткого отпуска, в котором были и сватовство, и свадьба, отец уезжал обратно на Дальний Восток вместе с молодой, не перестающей реветь, женой. А еще через два года там родился мой старший брат Вячеслав, а еще через семь средний - Виктор.
В 57-ом вся семья переехала в Ломоносово под Ленинградом. Отец тогда уже был майором. А в 1961-ом году отец попал под хрущевское сокращение и закончил свою воинскую службу. Не нужны стали старые кадры, прошедшие Дугу и Сталинград, Будапешт и Вену, Берлин и Прагу. И потянулись они кто куда, заполняя собой ДОСААФы и школы, где они становились инструкторами и учителями начальной военной подготовки.
Мои переехали в новый город большой химии, поближе к родной деревне, в город Новокуйбышевск.
А в 1964 году родился я. И это уже совсем другая история.

***

Уже давно нет моего отца. Нет мамы, нет старшего брата. Я сам 27 лет - отец. И помню, как дрогнуло мое сердце, когда однажды мой сын Станислав назвал меня «батя». Так мы называли своего отца с легкой руки старшего брата. БАТЯ!
июнь 2013
Tags: "Бессмертное слово", День Победы, Лаврусь Любовь Ивановна, Лаврусь Павел Васильевич, Смольков Виктор Иванович
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments