В.Лаврусь (v_lavrus) wrote,
В.Лаврусь
v_lavrus

СЕВЕРНЫЕ ИСТОРИИ. С ЧЕГО НАЧИНАЕТСЯ РОДИНА

"По небу тучи бегают,
Дождями сумрак сжат,
под старою телегою рабочие лежат.
И слышит шёпот гордый вода и под и над:
"Через четыре года здесь будет город–сад!"
В. В. Маяковский
Как-то уже в свою бытность начальником отдела в «Северной Нефтяной Компании» Юрка, тогда уже целый Юрий Павлович, на Первое апреля разыграл свой коллектив. Придя на работу, он объявил: «У поселка в овощехранилище пропадает картошка! Поселку нужна наша помощь».
В кабинете зависла тишина, десять пар глаз напряжённо всматривалась в начальника, пытаясь угадать, как они сейчас начнут помогать поселку.
«Администрация Компании предложила выделить по одному человеку от пяти сотрудников для оказания помощи поселку, – Юрка продолжил, мерно расхаживая вдоль столов. – Все помнят, как раньше мы на овощебазах перебирали картошку?» – строгим голосом спросил он.
Основной коллектив тридцати–сорока лет от роду что-то пробубнил про то, что конечно помнят, но неужели опять?! Молодёжь: Максим – молодой специалист, выпускник Тюменского университета и Маячка – восемнадцатилетняя балда, красавица–блондинка с шикарной грудью, стояли и хлопали глазами. Что такое перебирать овощи в овощехранилище они не знали и даже в кошмарном сне никогда не видели.

«Я вижу, некоторые в нашем коллективе явно не помнят, а точнее не знают, что такое картошка в овощехранилище, – Юрка развивал тему, – поэтому я предлагаю послать на спасение картошки двух наших самых лучших, самых молодых сотрудников. Есть ещё другие предложения?»
Коллектив мгновенно согласился и стал быстро расходиться на свои места. Маячка и Максим стояли в нерешительности, было видно, что если их сейчас же не взять в оборот, то они могут и взбрыкнуть.
«Чего стоим? – возмутился Юра, – Даю вам час на сборы. Сейчас 9–00, чтобы ровно в 10–00 были здесь, за вами придёт автобус. Бегом марш!»
Нехотя молодые развернулись и пошли одеваться и собираться домой. Каждый из них бубнил что-то про то, что это глупость посылать инженеров перебирать картошку, но Юра вслед крикнул: «Работать будете до трёх, а потом, не заходя сюда, домой! Ещё и картошки можно будет набрать…» И молодые, совсем успокоившись,  убежали по домам переодеваться.
Пока они ходили, Серов довёл до коллектива суть вопроса и поздравил всех с праздником.
Через час Максим и Маячка явились в «энцефалитках», сапогах,  куртках с рюкзаками и сумками. Пока они бегали, они осознали смысл произошедшего, попробовали его на вкус и нашли, что он, смысл, ничего так, интересный такой на вкус. Они всё продумали и приготовились, и поэтому, когда Юра их поздравил с Первым апреля, выражения лиц у молодёжи было, как в немой сцене «Ревизора». До конца не осознав, что их разыграли, Маячка обиженно спросила: «Мы чо, не поедем что ли?», а Максим вдруг сказал: «А мне мамка велела десять килограммов картошки принести. Где я её теперь возьму?» Ну, да, Север же, где же картошку-то возьмёшь?
А ведь были времена, когда всё это было совсем не смешно, а было очень и даже очень серьёзно.
***
После окончания школы Юрка, как и было ему предначертано свыше, поступил в авиационный институт.
Поступить в авиационный было престижно. Поступить было нелегко. Но чтобы стать настоящим студентом, просто поступить было недостаточно. Надо было обязательно пройти «колхоз». До «колхоза» ты – никто, ты – «абитура».
С точки зрения эффективности, уборка урожая картошки, которая выполнялась руками студентов, к сельскому хозяйству конца двадцатого века никакого отношения не имела. Это был дурацкий труд в совершенно неприемлемых для цивилизованных людей условиях. Но! Было в этом действе что-то магическое. Это была инициация. Как в африканских племенах. Только после «колхоза» ты мог себя считать настоящим студентом. И «колхоз» нужно было пройти с честью.
Через неделю после начала занятий абитуру (конечно, официально студентов, но никто их таковыми еще не считал), так вот, абитуру загрузили в автобусы и повезли в совхоз «Коммуна». Четыре часа в пути, и их выгрузили в студенческом трудовом лагере «Комсомолец». Лагерь, он и есть лагерь – два барака, каждый из которых был разделён на десяток помещений с отдельными входами. В помещениях было установлено до двадцати двухъярусных кроватей с казёнными матрасами, одеялами и подушками. Окна были затянуты полиэтиленовой плёнкой. Под подоконниками непонятные батареи. В каждом таком помещении селилось по две учебные группы, конечно же, с разделением на мальчиков и девочек. С трёх факультетов: с третьего, пятого и шестого (в авиационных институтах факультеты номерные), их набралось не менее пяти сотен. Приблизительно поровну девчонок и мальчишек. Юркин пятый радиотехнический был смешанный, девушек было приблизительно четвёртая часть, третий – факультет эксплуатации летательных аппаратов чисто мужская епархия, а шестой – факультет прикладной математики и автоматизированных систем управления был женским монастырём.
Странное дело, математика и автоматизация не является традиционно женским занятием, но в авиационном так сложилось, что изначально мужской шестой факультет, каким он был при Юркином среднем брате, превратился в девчачье царство всего за пять – семь лет. Парадокс. Но мальчики на этом факультете были большой редкостью, и были они, мягко говоря, странные, в колхоз их, от греха, никто не посылал.
Такой был рабочий коллектив. К этому следует добавить бригадиров: студентов четвёртого курса – проверенных бойцов стройотрядов, и администрацию лагеря: офицеров военной кафедры.
День начинался в 6-30 с подъёма. Продрав глаза, все брели к умывальникам с холодной водой и к деревянным на десять очков (очок) туалетам. В качестве туалетной бумаги по традиции тех времён использовались газеты. С одной стороны, газеты были органами КПСС, ВЛКСМ, ВЦСПС, органами руководящих в стране организаций, с другой, их нещадно использовали в качестве обёрточной и подстилочной бумаги, и, что ещё более страшно, в качестве подтирочного материала – страшно, конечно, для здоровья подрастающего поколения. Посещение отхожего места было коллективным, народ был молодой и весёлый, поэтому даже там придумывалось развлечение. Например, вырывались анонсы и заголовки статей и развешивались на стены. Вроде бы совершенно непонятное занятие, но в нём появлялся смысл, если к этой надписи представить некую картинку, например, мня–мня… например, половой акт между мужчинами. А что? Сегодня это в цивилизованных странах очень даже принято.
Тогда заголовки типа: «Не снижаем производственного темпа!», «Встреча с братскими коммунистическими партиями», «Обычная жизнь рабочих капиталистических стран» обретали комичный смысл. Не смешно? Это вам сейчас не смешно, тогда было очень даже весело.
После утреннего туалета в 7-00 происходило ежедневное утреннее построение: всех погруппно строили на плацу между бараками, где начальник лагеря – полковник принимал доклады бригадиров о состоянии групп. Столько-то человек в наличии, столько-то здоровых, столько-то больных. И получали разнарядку на день. Ещё десяток минут на совещание и, наконец, долгожданный завтрак.
Кормили однообразно. Картошка, картошка und картошка. Что собирали, то и ели. Нужно отдать должное, картошка была с мясом, хотя говядина была от старой коровы, с жёлтым жиром, с жилами и очень жёсткая, как раз для молодых зубов. К картошке с мясом подавался деревенский белый хлеб – действительно вкусный и свежий. На третье: вечный чай из больших алюминиевых чайников. Конечно же, про чай распространился слух, что он с бромом. А как же? Надо же было подавлять молодую гиперсексуальность. Только чёрта с два помогал этот бром, даже если туда его клали.
После завтрака опять построение и пеший переход к месту работы. Поля располагались километрах в двух-трёх от лагеря, пока шли, балагурили и выпендривались, распуская хвост перед девчонками, никакой бром не действовал. Было здорово, задорно и весело.
Наконец, поле.

Цель пребывания абитуры в трудовом лагере – сбор картошки. Картофельные поля были огромные, по нескольку километров в длину и ширину, на них рядами через полметра располагались грядки. Вначале, пока была сухая и тёплая погода – бывают такие дни в начале сентября в Средней полосе – картошку выкапывали маципурами. Это такие полукомбайны, которые подрезали, переворачивали и перетряхивали грунт с кустами картошки, в результате картофельные клубни оказывались на поверхности. А дальше… а дальше в бой вступала абитура.
Кто на корточках, кто на коленях, а кто кверху одним местом шли вдоль бесконечной грядки и собирали в вёдра картошку. Вёдра опорожняли в мешки, которые размещали кучками по пять – шесть мешков через равные промежутки. Заполненные мешки собирались бригадами грузчиков, которые разъезжали на бортовых грузовиках ЗИЛ–130. Грузчики были исключительно с третьего факультета. Положение грузчиков – свободное перемещение, возможность выехать в село, купить сигареты и карамельки – делало их в некотором смысле элитой, эдаким не совсем говном среди полного говна. Они это чувствовали и понимали. Но и борзели, как могли. Например, если мешки ставились слишком часто и не собирались в кучу, то они могли их просто перевернуть. Приходилось вновь собирать картошку в мешки и стаскивать их в большую кучу. Поэтому, если находились большие мешки, то для гадов с третьего факультета готовились подарки: назывались они «смерь грузчикам» – мешки с семью-восемью вёдрами картошки. Месть – она сладка!
Так монотонно с 8–9 утра до 12–13 происходил сбор картошки. В 13 абитуру собирали и вели в лагерь на обед, где опять кормили картошкой с мясом, поили «чаем с бромом», а в 14–30 опять в поле, и опять сбор картошки до тех пор, пока не начинало темнеть. К заходу солнца народ  собирали погруппно и вели в лагерь, где происходило вечернее построение, на котором докладывалось: сколько каждая группа собрала картошки, сколько было вывезено; формировалось задание на завтра.
После построения – ужин. После ужина, дискотека. Каждый день! Обязательно! Это была разминка для позвоночников. Но никто особо и не сопротивлялся, тем более акустика была более-менее приличная, всё же в лагере присутствовали студенты радиотехнического факультета, которые всегда были некоторым образом больны стремлением к качественному звучанию магнитофонных записей.
Мальчишки и девчонки резвились на плацу под ритмы Бони-М, Арабесок, Эрапшен. И, конечно же, танцевали «медляки». У Юрки была девушка в колхозе. Нет, ничего особенного, они даже толком не целовались, так… танцевали вместе, вместе ходили на работу, где-нибудь в более тёмном месте немножко обнимались, и все, не те были времена. Хотя некоторые девушки и юноши развлекались по полной. Но это были в основном парни с третьего и девушки с шестого факультетов, детям с пятого оставалось только завидовать более смелым парням и девчонкам. Эх, кабы курсе на третьем… Но авиационный возил только абитуру.
На дискотеке происходило и основное общение, а натанцевавшись, народ шёл в свои жилые помещения, играл в шахматы, рассказывал анекдоты. В Юркиной группе был парень из Благовещенска – Виталик Фёдоров, как его занесло в Самару – загадка, у него в записной книжке была уйма анекдотов, многие из которых понятны до сих пор.
– Как зовут собаку Рейгана?
– Рональд.
Жаль с Обамой так не получится.
Виталий, Шурка Павельев, Женка Скосырев, Альберт Румер частенько брали в руки гитару. Куда же студенту без неё? Конечно же, ходили в гости к девчонкам. С гитарами и анекдотами. И девчонки приходили к ним на гитары и анекдоты.
Два часа вольной жизни. Два часа веселья и развлечений. В 10 вечера музыку выключали, давали ещё полчаса на вечерний туалет, и отбой. На сон грядущий Виталий запускал пяток анекдотов, но многие не дослушав, отрубались, намаявшись за день до чёртиков.
Двухъярусные кровати, были застланы серым застиранным бельём, но это никого не волновало, всё равно спали одетыми – холодно.
Такая была жизнь.
Изо дня в день.
Некоторые не выдерживали и уезжали из лагеря, предварительно написав письмо домой. Тогда сердобольные мамаши доставали справки и вывозили из лагеря «счастливчиков». Это им самим «дезертирам» так казалось, что они счастливчики. На самом деле тех, кто уезжал, презирали и ненавидели лютой ненавистью. (А вы как думали? Предатели ведь!). Из Юркиной группы уехал один такой, а потом ещё и прислал письмо, в котором он издевался над ними: «Как вы трудитесь на благо Родины?». Письмо зачитывалось вслух, и все поклялись больше никогда не подавать руки этому человеку. И правда, ему долго пришлось доказывать, что он нормальный парень, и что он уехал по ошибке. Наверное, это действительно была ошибка. Мама ему сделала справку о том, что он якобы болен бронхитом, а на тот момент, когда пришло письмо (уже была вторая половина сентября) затянули бесконечные холодные осенние дожди, и, как минимум, половину коллектива нещадно бил по утрам кашель. Но лучше уж кашель…
Дожди. Холодные осенние бесконечные дожди. Когда все кругом пропитывлось сыростью: матрасы, подушки, одеяла, бельё. Куртки не успевали просыхать. Даже хлеб и соль в столовой отсыревал.
Ребят пытались водить на поля пешком, но по просёлочной дороге идти было совершенно невозможно. На сапоги наматывались комья липкой грязи так, что невозможно было поднять ногу. И тогда их стали возить в автобусах в объезд по шоссейной дороге. Но выходных и актированных дней все равно не было. Всё равно каждый день в 8-30 абитура отправлялась собирать картошку. Маципуры такую сырую землю перевернуть не могли, и тогда абитуре выдали вилы, чтобы она могла сама копать. За день выкапывалось не более двухсот погонных метров, а картошку без мешков – их не могли подвезти – оставляли собранной в грязные гурты под дождём.
В это серое время к Юрке приехали родители. Был грех, он тоже что-то написал домой, и мама с отцом примчались за Юркой.
В один из дней после обеда бригадир Сергей Губин зашёл в комнату и позвал Юрку с собой. Серова вызывал начальник лагеря. Товарищ полковник полчаса с пристрастием допрашивал Юру, что он такого написал домой? Юрка отнекивался, как мог, в конце концов, его оправили на КПП, сообщив, что там его ждут родители. Юрке было стыдно. О чём он всхлипывающей маме и сообщил с порога. Крутые они были парни, ох, крутые. Юра поговорил с родителями минут двадцать, а потом забрал то, что они привезли, и ушёл к себе в барак. Поскольку его уже никто никуда не повёз, Юра остался помогать дежурным по уборке. Вечером всё, что привезли, было честно разделено и съедено. Полковник ещё раз вызвал Юрку, но ничего не добившись, отпустил. На этом инцидент был исчерпан.
В третьей декаде сентября дожди на время прекратились, и жизнь опять вошла в привычный ритм. Дни становились короче, это не могло не радовать. А потом и вовсе случилось радостное событие. Грузчики проштрафились. К тому времени они совсем уже оборзели и вели себя как полные свиньи. Нелюбовь к третьему факультету у студентов пятого сохранится на весь период учёбы (после военных сборов в студенческом городке можно будет услышать крики парней с радиотехнического: «Третий факультет выходи бодаться!»), да и потом выпускник пятого факультета будет с презрением вспоминать выпускников третьего. Но мало того, что их поведение было заносчивым и вызывающим, несколько парней в один из вечеров напились. Откуда они взяли водку, никто не знал, но их застукали офицеры с дежурными бригадирами при обходе территории лагеря, в лесу, возле костра уже пьяных. На следующий день у этих парней закончился не только трудовой лагерь, но и первый курс, и институт, документы на отчисление готовились на раз-два-три.  Но самое главное, парни пятого факультета стали грузчиками. Конечно, перевод делали по желанию, можно было остаться и по-прежнему собирать картошку кверху жопой, некоторые и остались, но многие решили себя попробовать. Всем хотелось глотнуть воздуха свободы, разъезжать на бортовых ЗИЛ-ах, запросто покупать в посёлке сигареты и карамельки. И как оказалось, не только это.
Если обычные сборщики мылись в бане раз в неделю, по 20 человек запускались на 20 минут, то грузчики могли мыться каждый вечер и практически неограниченное время. Да и кормили, как выяснилось, грузчиков лучше. Например, по утрам выдавали масло и варёные яйца, а вечером можно было пить сколько угодно чая. Баня и чай. Что может быть лучше?
Но не бывает лёгкой работы в колхозе. Таскать и забрасывать на бортовую машину мешки по 5–6 вёдер картошки, даже вдвоём было тяжело. Очень тяжело. Мешков-то за день был не один десяток. А они  были обычные мальчишки, которым по 17 – 18 лет. Хотя, конечно, нет, не совсем обычные, они были советские мальчишки. «Советские» – ключевое слово.
Их разбили на несколько бригад. Одна из бригад, в которую попали самые здоровые мужики, а двое из них: Федька Лузгин и Алик Румер были за 190, называлась «Большой бригадой». Эксгрузчики в отместку готовили теперь не только «смерть грузчикам», но и «смерть Большой бригаде» – мешки с 10–12 вёдрами картошки, и такие мешки бывали. Месть – она сладка! Бригаду, в которую попал Юрка, как самую «дохлую», отправили в хранилище – на разгрузку. В хранилище всё же было полегче. А после пяти дней они и вовсе освоились, и приноровились, бригаду разбили на пары, одни были в кузове машины и выбрасывали мешки, другие мешки оттаскивали, третьи высыпали картошку из мешков, стараясь, чтобы хранилище заполнялось равномерно. Через полчаса менялись. Было вполне терпимо.
Как-то раз к бригадиру – бывшему дембелю Роберту Валиахметову, который был на три года старше их всех, подошёл водитель и попросил оставить в машине шесть мешков картошки.
Такие предложения «оставить» или «помочь набрать» были довольно распространены. Поначалу и парни, которые жили в общежитии, набрали по полному рюкзаку картошки, готовясь к «голодной» студенческой жизни, а то, как же? Но в один из дней администрация лагеря устроила шмон и вытряхнуло все рюкзаки. После чего под страхом отчисления картошку в бараки проносить было запрещено. «Хорошо, – сказали они, – не приносить, так не приносить.» Но теперь, если их кто-то из администрации просил «помочь набрать» ему пару–тройку мешков картошки, а как-то раз приехали комсомольские начальники с инспекцией, то картошка набиралась так: в самый низ высыпалось ведро крупной картошки, следом забрасывались две-три размозжённые картофелины, потом вдогонку сыпалась пара вёдер мелочи и сверху опять засыпалась крупная картошка. О как! Хорошо и красиво. Только загадка, как могли эти просящие после того шмона доверять ребятам готовить им мешки с картошкой для личных нужд? Человеческая глупость, глупость и самоуверенность, она была присуща комсомольским руководителям. Вы с ними сегодня не знакомы?
Так вот, водитель их попросил оставить шесть мешков картошки и пообещал за это пару бутылок водки, мерило всех ценностей в то время. Вот, откуда грузчики третьего факультета достали водку! От водки пацаны отказались, но не отказались оставить картошку, они только попросили водителя привезти свои мешки – мешки были подотчётные – а вместо водки попросили привезти... колбасы! Так водитель и сделал, привезя палку любительской колбасы (где он её достал?) и присовокупил к ней ещё пять рублей. В результате в тот день они не поехали на обед, сославшись на загруженность, а сами запекли ведро картошки (когда работаешь на сборе картошки, быстро обучаешься искусству запекания прямо в ведре, и ведь вкусная получалась!), купили хлеба и трехлитровую банку молока, сели и нажрались «от пуза» печёной картошки с колбасой и молоком. Отвели душу!
Да. Кормили их скучно. Они все были хронически простужены, но, что характерно, ни у кого за всё время не было расстройств пищеварения, а тут… понос не заставил себя ждать. Мучились они пару дней, причём жаловаться в медпункт никто не пошёл, все уже были научены позицией администрации по болезням: «болеешь? – дежуришь в лагере!», а это: мытьё полов ледяной водой на кухне и в бараках, чистка картошки в той же ледяной воде, с таким подходом, на следующий день все, как один, «выздоравливали». Так что они бегали: в кусты, в лес, в толчок, но никому ничего не сказали. Раздобыли активированный уголь и ели его упаковками.
В начале октября опять зарядили дожди. Стало холодно, ночью температура опускалась до 3–5 градусов. Бараки стали отапливать: в непонятные батареи заливалась непонятная еле тёплая вода. Спали не просто не раздеваясь, а пытались натянуть на себя всё, что было. Простуда в коллективе приняла хронический характер. Кашель стал грудным и хриплым. Веселье и оптимизм убывали, уверенно пробивая ось абсциссы и уходя в минуса. Абитура потихоньку начала саботировать. Картошка практически совсем не убиралась. Из-за этого или по причине того, что закончился отмерянный им срок, их наконец-то вывезли домой. «Колхоз» закончился.
Сегодня вспоминая всё это, Юрка поражается, как вообще их отпускали родители в такие условия? Как? Что, родители были звери? И как они всё пережили это? Что же это было за государство такое, если оно своих студентов, своих будущих инженеров, но совсем ещё детей, отправляло работать в такие невыносимые условия? Ведь действительно, условия были ужасные, сегодня ни один родитель не отправит своего ребёнка-студента в такой кошмар. Правда-правда! Но тогда вся страна ездила в «колхоз». В авиационном студентов отправляли на первом курсе, в «политехе» отправляли на втором, в «связи» на третьем. Все заводы и КБ отправляли своих инженеров на поля каждую осень. Не ясно, куда девалось то невообразимое количество картошки, которое собирала целая армия с высшим и будущим высшим образованиями? В магазине её не было. Например, у Юрке в семье картошку запасали с осени в погребе на даче. Может, переводили на спирт? И ещё вопрос: зачем столько сажали картошки, если не могли убрать силами работников колхозов и совхозов? После окончания института Юрку, теперь уже молодого специалиста, оправили в апреле на посевную картошки. Он тогда поинтересовался у одного тракториста: «На хрен вы столько сажаете картошки, если сами убрать не можете?» Знаете, что ему тот ответил? «А если мы сами всё сможем убрать, тогда куда будут присылать студентов?»
Только сейчас Юрке стало понятно, что основная цель всего этого была не картошка (капуста, хлопок), главное было – синхронизировать народ, чтобы он по первому зову Партии поднимался на любое дело, и – это главное! – не рассуждал.
Да, тогда все воспринимали «колхозы» как норму. Более того, абитура гордилась, что прошла «колхоз». Они, и правда, становились настоящими студентами, вполне ответственными людьми, а учебные группы после «колхоза» становились сплочёнными коллективами. Уже на следующее лето в стройотряды ехали практически готовые боевые строительные бригады.
Прошли десять, двадцать, тридцать лет. Юрка семнадцать лет прожил на Севере. Он до сих пор считает, что именно «колхозная» закалка позволила ему не только прожить на Севере столько лет, но и пройти через все полевые работы с морозами, дождями, холодом и мошкой, с честью. Он до сих пор вспоминаем «колхозное» время, как одно из самых лучших в своей жизни. А как же? Ведь они тогда стали настоящими студентом! А советский студент – это здорово! Это замечательно, это прекрасно! Без всякой иронии и сарказма.
«А вот получим мы диплом – махнём в деревню!
Там соберём мы чуваков и вспашем землю.
И будем сеять рожь–овёс, ломая плуги.
И прославим наш колхоз по всей округе!»
Студенческая песня 80–х годов 20–го века.
Tags: Очень Крайний Север v.2
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments